ПОКОРНОСТЬ

История Франсуа, профессора Сорбонны, чья жизнь и без того потеряла всякий смысл, а теперь он вынужден искать своё место в мире, который переворачивается с ног на голову. Талгат Баталов рассуждает о (не)возможности выбора в спектакле по одноимённому роману Мишеля Уэльбека.

IMG_8223.JPG

Франсуа — профессор Сорбонны средних лет; он спит со студентками, пьёт больше, чем следовало бы, изучает творчество Гюисманса и тонет в кризисе среднего возраста. Его не трогает политика до тех пор, пока к власти не приходит «Мусульманское братство» и стремительная исламизация Европы не начинает рушить его привычный образ жизни. «Покорность» называют спектаклем, который невозможно поставить в Европе, он бесстыден как в эротических сценах, так и в религиозных дискуссиях, не выставляет напоказ свою актуальность, но неустанно напоминает о ней и сюжетом, интерфейсом айфоновских заметок. 


Отмечу презабавную вещь: и роман Мишеля Уэльбэка, и сам спектакль характеризуют парадоксально по-разному: кто-то называет его утопией, а кто-то — антиутопией. Утопия-антиутопия. Это совершенно антонимичные понятия, если не вдумываться, что каждая утопия для кого-то становится антиутопией, а каждая антиутопия — наоборот для кого-то гармония и счастье. Это как две вершины одной пирамиды, но стоит пирамиду перевернуть — и ничего не изменится, фигура останется прежней. 

IMG_8222.JPG

В спектакле «Покорность» антонимичность утопии и антиутопии показана за счёт разного мироощущения персонажей на сцене и зрителя. Если в классических антиутопиях в своём неприятии системы мы можем примкнуть к протагонисту, который всегда так или иначе оппозиционер, то здесь такого варианта нет. Франсуа — это серое пятно, которое проецирует события, он не занимает сторону, он просто не хочет перемен, так что это не вопрос идеалов. Его играет Владимир Мишуков, но слово «играет» неверное. Он существует на сцене, полностью растворяется в роли, не сбивает зрителя с ног громкими речами и широкими жестами. Его внутренняя борьба скрыта от чужих глаз несмотря на непрекращающуюся рефлексию и честность в каждом взгляде, но, возможно, и потому, что он перед собой недостаточно искренен и сам не знает, во что верит. Невозможно встать рядом с ним по одну сторону баррикады ещё и потому, что все мы мним себя радикальными идеалистами и обязательно придумали бы себе геройскую фантазию о борьбе за свои принципы. Однако фантазировать глупо, здесь система слишком реалистично прикармливает сторонников девочками, деньгами, комфортом. В этом мире, конечно, ведётся тонкая политическая игра, но никак не война за религиозные убеждения. За веру сжигают на кострах, бьются не на жизнь, а на смерть, а за голоса на выборах — повышают зарплаты. И нет войны в привычном смысле этого слова. Баталии ведутся внутри каждого и каждый сам решает, когда поднять белый флаг — и облачиться в белую сутану. 

IMG_8224.JPG

На самом деле, ислам здесь — всего лишь близкая зрителю (и читателю) метафора для новой, консервативной замены либерализму, и вместо теократии могла бы быть любая политическая система — национализм, коммунизм, что угодно. Тем не менее, ведутся долгие беседы о христианстве, его природе, об исламе тоже, но тут будто бы в насмешку говорят в основном о его бытовых привилегиях. Да и беседы о христианстве не совсем серьёзные: из раза в раз упоминаются крестовые походы, великие жертвы прошлого, но никто не говорит, что можно сделать в настоящем. Вера теряет свою ценность, на её место приходят социальные и материальные привилегии, и если они вынуждают выбрать другую веру — плевать. Персонажи плывут по течению, жалуются на новые порядки, но ничего не предпринимают.

IMG_8225.JPG

Пространство намеренно безлично и спокойно, ничего не создаёт визуального шума: стены ровные, деревянные, они перетекают в пол, захватывают собой сетчатую дверцу исповедальни. Всё гладкое и аккуратное, универсальное, способное быстро перевоплотиться и в католический монастырь, и в обиталище порядочного мусульманина с кальяном, а между этими полярностями — аскетичный быт французского профессора в депрессии. Пространство, как и мир, перетекает из одного в другое, меняя свои агрегатные состояния, убеждения, но в сущности оставаясь прежним.  В последней сцене оно пульсирует, то приближаясь, то отдаляясь от зрителя, расползается на куски: будто уходишь под воду, и в ушах медленно ухает сердце, вода неотвратимо тянет вниз, замедляя мысли, движения, чувства, — и, когда остатки кислорода покидают мозг, приходит спокойное счастье. Тогда и сцена ослепляет своей белой стерильностью, и Франсуа смотрит в зал с чистой, светлой улыбкой, знаменуя начало новой жизни. Счастливой ли? Как знать.

IMG_8227.JPG

Не стоит гневаться, не стоит винить Франсуа за слабость. Да, он слаб. Он подчёркнуто слаб и живёт, склонив голову. Но это не повод для осуждения, это повод для понимания, ведь в каждом из нас существует желание сдаться и покориться высшей силе. Не каждый готов вести борьбу, пусть и стоило бы — и Франсуа ещё очень долго держался за свою прошлую жизнь прежде, чем сдаться неумолимо ломающему всё былое будущему. 

Ph: Театр Наций
Текст: Полина Вагнер